Библиотека
Исследователям Катынского дела

III.2. Весна 1944 г.: тактика «лондонского» правительства и шаги Москвы

В связи с переходом 3—5 января 1944 г. Красной Армией советско-польской границы 1921 г. в Лондоне состоялось совещание премьер-министра, Главнокомандующего, министров обороны и иностранных дел с участием президента Польши В. Рачкевича. Стало известно, что английская сторона готова содействовать возобновлению контактов польского правительства с СССР. Рачкевич высказал свое негативное к этому отношение, призвав собравшихся не затруднять англичан посредничеством. В качестве контрмеры предлагали повысить ранг делегата до вице-премьера, расширить компетенции будущей Рады Едности Народовой и заявить протест на действия Красной Армии.

Тем не менее, при согласовании с У. Черчиллем текста заявления правительства Польши, Миколайчику были предложены условия возможных переговоров с СССР на основе решений Тегеранской конференции. Как говорилось выше, в Тегеране, где «будущее Польши обсуждалось без Польши», были достигнуты договоренности глав великих держав по польским границам («линия Керзона» на востоке и приращения на западе за счет Германии). Черчилль настаивал, что поляки должны принять их с энтузиазмом, и предупреждал, что Англия и США не будут воевать за восточные границы Польши. Это сводило к нулю шансы польского правительства реализовать свою концепцию безопасности страны вопреки интересам и позиции СССР. Миколайчик упорствовал: «линию Керзона» он принять не может; допустима ревизия границы 1921 г. при условии признания польской принадлежности Львова и Вильно и установления до мирной конференции не границы, а демаркационной линии, к востоку от которой администрацию осуществляет советская сторона под контролем западных союзников. На неоспариваемых территориях устанавливается администрация польского правительства1.

До прямых советско-польских переговоров дело не дошло. Несколько месяцев продолжался обмен мнениями при посредничестве Черчилля и Рузвельта. Позиция Москвы оставалась неизменной: восстановление отношений возможно при выполнении польской стороной двух условий: реорганизация правительства на широкой основе и признание «линии Керзона» как основы переговоров о границе. Миколайчик стремился вопрос о границе отложить до конца войны и использовать переговоры с СССР с тем, чтобы сохранять присутствие польского правительства «в семье союзников» до благоприятного момента. Западные союзники, понимая, что перед правительством Польши стоит другая главная проблема — возвращение в страну, безуспешно пытались принудить Миколайчика, уступив требованиям СССР, восстановить с ним отношения и стать тем партнером, с которым Москва будет сотрудничать при нахождении Красной Армии на территории Польши.

С. Миколайчик осознавал силу СССР, который благодаря успехам Красной Армии фактически был «хозяином положения». Тем не менее он поддерживал в руководстве «подпольного государства» некую иллюзию, надежду на перемены в пользу Польши в «решающий момент». Это подтверждает его инструкция в Варшаву от 17 марта 1944 г.: «Во всей польско-советской полемике последних недель польскому правительству нужно было так политически разыграть спор [о границе], чтобы ответственность за невозможность его разрешить и даже за его обострение легла не на Польшу, а на Советы. Любой ценой мы должны были исключить изоляцию Польши. Стояли и стоим на том, чтобы по вопросу восточной границы ничего отрицательного не предопределять. Ни на минуту серьезно не думаю, что Советы согласятся на дискуссию по комплексу спорных проблем о характере и принципиальной позиции польского правительства. Мы сознательно воспользовались возвращением к дискуссиям, а не к переговорам. Одновременно категорически отвергали линию Керзона, выдвигали, исходя из развития военных действий, проблему временной военно-административной линии... Наша тактическая цель избежать изоляции Польши, обнажить злую волю Советов, их полную ответственность за конфликт и их далеко идущие империалистические планы, несомненно, достигнута, если иметь в виду преобладающую часть англо-саксонского общественного мнения. Оно убеждено, что речь идет не о той или иной части государственной территории, с которой Польша вступала в войну. Речь идет, скорее всего, о независимом существовании Польши, а также о проникновении Советов через Польшу вглубь Европы». Инструкция заканчивалась словами: «Должен вас серьезно предупредить, что наши союзники не имеют намерения входить в вооруженную коллизию с советами, а, наоборот, налицо решительная линия на сотрудничество с ними после войны и учет их потребностей». Эти слова, казалось бы, все расставляли по своим местам. Они свидетельствовали о понимании Миколайчиком бесперспективности действий вопреки позиции восточного соседа2. Но на практике правительство по сути не оглядывалось на расклад сил в коалиции и принципиальное изменение роли СССР.

Уже в январе 1944 г. из Польши от имени Рады Едности Народовой (РЕН), состав которой еще не был сформирован, в Лондон шли сообщения о том, что Рада проводит акции, направленные против «вражеской агентуры». Так, по инициативе делегата Я. Янковского был создан Общественный антикоммунистический комитет («Антык») для сбора сведений о деятельности ППР, выявлении ее членов и целенаправленной борьбы с коммунистами*. Первое воззвание «Антыка» против ППР и КРН подписали выступавшие единым фронтом 24 организации, начиная от «санации» и групп, близких к крайне правому крылу СН, командованию Армии Крайовой, до правых в ППС-ВРН и руководстве СЛ-РОХ.

Между тем организационно-политическая консолидация структур подполья вокруг РЕН протекала не без трудностей. В марте 1944 г. в Лондон от ее имени неоднократно доносили, что «радикализм масс и натиск Советов увеличивают притягательность левых групп вне РЕН», что «расширение состава РЕН не продвинулось вперед». Первое организационное заседание Рады состоялось 12 марта 1944 г. К партиям ее предшественника — Политического Согласительного комитета (ПСК) прибавились представители католического духовенства и ряд небольших организаций. Пост председателя сохранил социалист К. Пужак. 15 марта 1944 г. РЕН приняла программную декларацию «За что борется польский народ», в которой представила свои позиции по основным вопросам будущего внутреннего устройства и внешней политики страны.

Польша объявлялась «парламентарной демократией» с широким территориальным самоуправлением, равенством всех социальных слоев и граждан всех национальностей перед законом. Подтверждалось право правительства в Лондоне на представительство интересов Польши и легитимность созданных им подпольных органов и политических организаций в стране. Целью польских военных усилий называлось восстановление и нерушимость территории государства. РЕН вновь предупреждала поляков об опасности «российско-коммунистического тоталитаризма» и усиливавшегося международного влияния СССР.

В области социально-экономической аккуратно говорилось о национализации крупной промышленности и предприятий общественного назначения. Гарантировалась государственная поддержка средней и мелкой собственности и производства. Поскольку влиятельной силой правительственного подполья являлись людовцы, РЕН не могла обойти земельный вопрос. Была обещана крестьянская аграрная реформа после перехода к государству всех владений свыше 50 га. Предусматривались введение контроля государства за развитием экономики на плановых основах, установление социальных льгот для «слабых» слоев общества, ликвидация безработицы и другие позабытые меры.

Во внешнеполитическом разделе программы констатировалась верность Польши западным союзникам и Турции. Декларировалась готовность установить отношения с «Советской Унией» «при условии полного признания с ее стороны довоенной территории Речи Посполитой, а также невмешательства во внутренние дела» Польши. Территорию страны ее авторы обозначили границей 1921 г. на востоке и приращениями Гданьска и всей Восточной Пруссии на севере**, где следовало немедленно и навсегда обеспечить интересы страны. Уточнения об интересах Польши на всей Одре и в портах фактически намечали границу по этой реке. Кроме того, РЕН претендовала на участие в оккупации послевоенной Германии вместе с великими державами: «Широкий пояс земель на запад от новых границ Польши [с Германией] должен быть отдан под длительную польскую оккупацию»3.

Таким образом, польскому обществу представлялась достаточно демократичная программа внутренних преобразований. Она была компромиссной, создавалась с учетом традиционных требований социалистов и людовцев и рассчитана на принятие большинством разных социальных групп польского общества, прежде всего мелкими и средними собственниками города и деревни. Что касается ее внешнеполитической части, то, несомненно, документ соответствовал широким настроениям, национально-политическим претензиям и «вкусам» преобладавшей части населения. Вместе с тем, он не отражал объективные возможности страны, правительство которой фактически не имело надежных и преданных союзников, разделявших его представления о национально-государственных интересах Польши и готовых их отстаивать. Это означало, что декларация РЕН уводила поляков в сторону от реального положения международных дел и тем способствовала сохранению иллюзий и готовности соотечественников к самопожертвованию в уже безнадежной борьбе.

На поддержку такой перспективы для польского общества был направлен ряд мер, поднимавших значимость подпольных структур. В апреле 1944 г. был повышен до вице-премьера ранг делегата правительства, изменено официальное название Делегатуры на Крайовый Совет министров, предприняты попытки завершить объединение в рядах АК всех вооруженных сил подполья. Но создать монолитное вооруженное подполье не удавалось. Перед вступлением Красной Армии на польские земли оно оставалось расколотым. Политическое руководство «подпольного государства» признавало, что «под влиянием немецкого террора и советских побед в обществе слабеют антисоветские настроения и, напротив, пробуждается позитивное отношение к Советам как освободителям. В этих условиях СССР может стать привлекательным и с точки зрения своего социального строя». Учитывая появление таких настроений, в том числе в многочисленных рядах БХ, и в связи с вступлением советских войск на территорию, которую РЕН считала польской, было сделано специальное заявление. Политические руководители «подпольного государства» призвали поляков подчиняться только легальным властям, не признавать никаких самозваных правительств и рад народовых, не слушать их призывов, не вступать в армию Берлинга или в Красную Армию. Вместе с тем они стремились, понимая неравенство сил, избежать или, по крайней мере, ограничить, вооруженные столкновения своих партизанских отрядов с регулярной Красной Армией. Полякам напоминали, что, хотя Польша и СССР «не имеют в настоящее время дипломатических отношений и советские войска вступили на территорию Польши без согласования с польским правительством, они сражаются с общим врагом — Германией. Следует сохранять к этим войскам нормальное отношение до тех пор, пока их действия будут соответствовать международному праву»4.

Но такая ориентировка не давала ответа на вопрос, насущный для каждого участника отрядов АК, который уже в ближайшее время мог оказаться лицом к лицу с советскими войсками сначала на оспариваемых, а затем и этнических польских землях: как быть, если СССР не признает правительственные подпольные структуры законным представителем интересов Польши? Напомним: в конце 1942 г. В. Сикорский ограничивал задачу АК при соприкосновении с Красной Армией выходом из подполья, демонстрацией суверенитета Польши и позитивного отношения к СССР. Но тогда до этого было еще далеко. К осени 1943 г. тактика изменилась. Все больший вес в планах польских политиков и командования АК приобретала ориентация на обеспечение довоенной границы и независимости от Москвы собственными усилиями. По каналам советской внешней разведки 12 октября 1943 г. Москве стало известно, что польский Генеральный штаб «с согласия правительства и президента дал инструкции уполномоченному польского правительства готовиться к оказанию сопротивления Красной Армии... вести беспощадную борьбу с просоветским партизанским движением на Западной Украине и в Западной Белоруссии и готовить всеобщее восстание в этих областях при вступлении туда Красной Армии»5.

В это же время в страну из «польского» Лондона поступали и иные инструкции: в октябре 1943 г. рекомендовалось «уклоняться от конфликтов с советскими войсками. налаживать сотрудничество. в случае возобновления польско-советских отношений»; однако в январе 1944 г. последовала установка: «советские войска на территории Польши должны считаться враждебными». Это были «отзвуки» готовившегося и в ноябре 1943 г. утвержденного генералом Т. Бур-Коморовским плана «Бужа» (Буря), касавшегося всей довоенной территории страны, но прежде всего восточных кресов. Суть его состояла в том, что по мере продвижения Красной Армии отрядам АК надлежало атаковать арьергарды немецких войск и «за пять минут» до прихода Красной Армии захватить отдельные районы и местности, легализовать органы «подпольного государства» и выступить перед «Советами» в роли хозяев. таким способом польское руководство рассчитывало принудить советскую сторону к признанию границ довоенной Польши. План «Бужа», по замыслу его создателей, ставил Москву перед выбором: признать «лондонские» органы власти на местах или разогнать их. Последнее усложнило бы ее отношения с западными союзниками и могло дать громкий повод для новой антисоветской кампании. По мнению польского исследователя А. Фришке, план «Бужа» был «крупной попыткой [польского правительства] выиграть спор с СССР за восточные земли и публичной проверкой советских намерений в отношении Польши»6.

Правительственный лагерь Польши приготовился к встрече Красной Армии. С этой целью на указанных территориях сосредотачивались вооруженные силы АК. Если в 1943 г. на Волыни находилось 9 отрядов АК численностью 1400 человек, то на рубеже 1943—1944 гг. — уже 54 общей численностью 7 тыс. человек. С января 1944 г. здесь шло сосредоточение 27-й Волынской дивизии АК, насчитывавшей около 6 тыс. человек, которая действовала против гитлеровцев и вооруженных отрядов УПА. Возможность ее тактического взаимодействия с советскими войсками рассматривалась командованием АК как крайняя мера. В феврале 1944 г. Варшава предписывала: «В связи с отсутствием отношений между нашим правительством и Советами, не рекомендуется по своей инициативе поспешно устанавливать связи с советским командованием. Напротив, следует стремиться к осуществлению плана "Бужа" самостоятельно, насколько это будет возможно. Если, однако, обстановка принудит к согласованию действий, командир должен представиться командиру советской части и сделать ему следующее заявление: "По приказу правительства Речи Посполитой, являясь командиром, предлагаю согласовать со вступающими на территорию Речи Посполитой вооруженными силами Советов военные действия против общего врага"». Предусматривалась и страховочная мера — прекращение легализации в случае попыток разоружения и арестов участников отрядов АК советскими органами7.

Авторы этого документа не учитывали принципиального момента: советское командование, как и командование любой другой действующей армии, где бы она ни находилась, не могло допустить присутствия и тем более действия в тылах своих войск неподконтрольных ему вооруженных людей и отрядов без предварительных на то политических договоренностей. Таковых с правительством Польши не было, и советская сторона действовала в соответствии с законами военного времени. 9 марта 1944 г. командующим 1-м Украинским фронтом, который выходил в район Ровно-Луцка, и двумя Белорусскими фронтами, которые приступали к боевым операциям в Белоруссии, была направлена директива И.В. Сталина и начальника Генштаба А.И. Антонова «О принятии решительных мер к ликвидации вражеских банд в тылу наших войск». Согласно директиве, остававшиеся в прифронтовой полосе этих фронтов отряды АК при неподчинении приказам советского командования или отказе от вступления в армию С. Берлинга должны быть разоружены8.

Таким образом, обязательные для командования АК политические установки польского правительства фактически загоняли отряды подполья в «западню», ставили их под удар советских военных властей, решавших важнейшую для всех стран коалиции военно-стратегическую задачу скорейшего продвижения к границам Германии. Одновременно достигалась геополитическая цель советского руководства — взять под безраздельный контроль территорию соседней Польши. При этом советская сторона не допускала давления на свою политику западных союзников, которые были обеспокоены проблемой легализации отрядов АК в тылах Красной Армии и пытались по дипломатическим каналам «заинтересовать» Москву возможностями боевого сотрудничества с АК. Однако на определенных условиях возможность взаимодействия отрядов АК с Красной Армией существовала***. Так, 23 марта 1944 г. командование 2-го Белорусского фронта доложило Ставке Верховного Главнокомандующего о том, что 20 марта на Волыни имело место кратковременное взаимодействие 27-й дивизии АК под командованием Я. Киверского с 69-й армией фронта. Перед дивизией командованием АК была поставлена задача, временно войдя в тактическое подчинение советскому командованию, действовать «как бы опережая советские войска», и занять Ковель и Владимир Волынский. Что касается дальнейшего развития событий, то это была прерогатива «высокой политики». В ответе Москвы от 24 марта говорилось, что совместные действия польских партизан с Красной Армией «желательны при условии полного подчинения во всех отношениях только командованию Красной Армии в лице командования Белорусским фронтом». И далее: «Двоевластия в военном деле быть не может. Дивизия может иметь связь с кем угодно..., но в своих действиях она должна подчиняться приказам Красной Армии». При положительном ответе польской стороны Москва предписывала обеспечить дивизию «всем необходимым для боя» и регулярно сообщать о результатах переговоров и о польских партизанах вообще. Дивизия подписала официальное соглашение с советским командованием об оперативном подчинении командованию РККА.

Советская сторона с согласия Ставки 26 марта 1944 г. предложила командованию АК не только локальное соглашение, но и военную конвенцию, причем с сохранением политического, но не военно-оперативного, подчинения АК Лондону. Отряды АК (27-я дивизия) должны были переформировываться из партизанской в «нормальную» войсковую дивизию. Преобразованной в регулярные части АК было бы гарантировано полное советское материальное обеспечение оружием, боеприпасами, артиллерией, тыловым имуществом. Существование партизанских отрядов в тылу действующей армии исключалось. Без переформирования они подлежали роспуску или подавлению. Командование АК (и Лондон) отвергло советское предложение, категорически настаивая, что условием сотрудничества может быть только восстановление советско-польских отношений, и отряды АК в советском тылу должны восприниматься Москвой как части Войска Польского, находящегося на собственной территории. Это означало, что для польского правительства АК служила в первую очередь инструментом принуждения к политическому урегулированию двусторонних отношений, которое «даст возможность согласованного ведения войны с Германией на нашей [польской] территории и Советским Союзом, и Польшей...»9.

Хотя польская печать в Лондоне, сообщая о событиях на Волыни и явно забегая вперед, утверждала, что достигнута полная договоренность о совместных действиях, сотрудничество 27-й дивизии АК с советскими войсками имело место: аковцы участвовали в боях за Ровно и ряд других населенных пунктов, но попали в немецкое окружение. В ходе боев командир дивизии погиб. Отбиваясь от гитлеровцев, часть дивизии вышла на советскую сторону, другая по приказу командования АК перешла за Буг. Часть бойцов влилась в армию Берлинга.

Планом «Бужа» допускалось ограниченное сопротивление советским войскам, но лишь в случае необходимой самообороны, что оставляло много вопросов для командиров тех партизанских отрядов АК, которые сосредотачивались на восточных землях довоенной Польши. Польское правительство, пишет Я. Чехановский, «не имело намерения поддерживать Красную Армии в ее продвижении через Польшу, желало сохранить полный оперативный простор и политический контроль над АК до момента окончательной "схватки" со Сталиным». На восточных территориях довоенной Польши предполагалось «создать скелет подпольной антисоветской организации», чтобы сохранить кадры АК, особенно в Львове и Вильно10. В целом польское правительство, задумав силой партизанских отрядов (акция «Бужа») обеспечить на советских землях легализацию «подпольного государства» и тем продемонстрировать польскую принадлежность кресов, эту задачу не решило.

Тем временем в Москву поступали различные сведения об отрядах АК. 23 марта 1944 г. начальник Украинского партизанского штаба комиссар госбезопасности Т.А. Строкач докладывал Берии, что отряды АК существуют, но не сражаются с немецкими оккупантами, а готовятся к борьбе с СССР. Подобная информация поступала и по линии внешней разведки. 28 марта нарком госбезопасности Украины С.Р. Савченко доносил Сталину, что на территории Западной Украины и Западной Белоруссии с весны 1943 г. действуют отряды Бур-Коморовского, которые «готовят кадры для войны с СССР за создание "Великой Польши"». Савченко уведомлял Москву о получении из Лондона указания генералу Буру: в освобожденных районах вступать в соглашение с Красной Армией «для совместных действий» или «любыми способами уходить за Буг». Он также сообщал, что АК получила распоряжение К. Соснковского не чинить препятствий продвижению советских войск: «пусть большевики освобождают нам Польшу от немцев, а потом мы с ними расправимся». Для Кремля все это являлось подтверждением враждебных для СССР замыслов. В результате укреплялось негативное отношение Ставки к АК, к навязыванию польской стороной восстановления отношений с «чистого довоенного листа». 20 апреля 1944 г. появилась директива Ставки «О порыве всяких отношений с подпольными отрядами ген. Соснковского». В мае 1944 г., беседуя с профессором О. Ланге, Сталин по своей инициативе затронул проблему Армии Крайовой, высказав отрицательное к ней отношение, окрашенное политической неприязнью к польскому руководству в целом.

Итак, весной 1944 г. Сталин допускал взаимодействие АК с советскими войсками только при условии выполнения польской стороной советских требований. Он подходил к вопросу с прагматических позиций — учитывал политическую суть дела, не видел для советской стороны военной целесообразности в таком взаимодействии, расценивал как неприемлемые намерения польского правительства использовать отряды АК для давления на Москву и противодействия ее геополитическим планам в регионе. Польским партизанам (всем, а не только АК) предлагалось поступать в распоряжение командарма 1-й Польской армии «товарища Берлинга». В противном случае их ждало разоружение и интернирование11.

Отказываясь признать АК своим военным партнером, Москва весной 1944 г. все еще не исключала возможности восстановления контактов с законным правительством Польши, хотя уже сама определяла политический сценарий и принципы двусторонних отношений. СССР предлагал Польше вместо границы 1921 г. другой вариант обеспечения стабильности в регионе на основе объединения в пределах СССР всех или почти всех земель, населенных преимущественно украинцами, литовцами и белорусами.

Как показывают документы, проблема польского партнера не только в двусторонних отношениях, но и в «треугольнике» великих держав оставалась для Москвы очень важной. Советское руководство пришло к выводу, что политики, представленные в «лондонском» правительстве Польши, не готовы установить нормальные отношения с СССР. Реагируя на «нажим» партнеров по коалиции 27 февраля, Сталин отвечал Рузвельту 3 марта 1944 г.: «Приходится констатировать, что решение о советско-польских отношениях не назрело»12.

«Пустоту», образовавшуюся весной 1943 г. в отношениях двух стран, польское правительство увеличило в начале 1944 г., сознательно упустив возможность переговоров и возможных взаимных уступок. Эту «пустоту» вполне могли заполнить новые партнеры: общественные и военно-политические структуры, которые создавали поляки-эмигранты в СССР, и то «подпольное государство», которое выстраивала ППР. Сталин имел в виду и тех, и других. Он видел в них и альтернативу прямому восстановлению отношений с польским правительством, и инструмент принуждения Миколайчика к уступкам и договоренностям по «формуле Бенеша»****.

Видимо, под воздействием переговоров с Э. Бенешем Москва на рубеже 1943—1944 гг. проявила повышенный интерес к идее Польского национального комитета. она активизировала установление коммунистами-эмигрантами возможных контактов с представителями польской диаспоры в США на предмет их участия в ПНК (о чем уже шла речь). Параллельно с этим, «внешним», американским, направлением опять же при прямом участии Москвы прорабатывался «внутренний» польский вектор. Внимание к нему, несомненно, выросло после получения в конце января 1944 г. упоминавшегося письма В. Гомулки от 12 января с приложениями к нему Манифеста и программных документов ППР и КРН. Они свидетельствовали, что на оккупированной территории формируются структуры власти, альтернативные польскому правительству и «подпольному государству», близкие по политическому составу к замыслам советского руководства. Встал вопрос об отношении к рождавшимся в Москве и Варшаве политическим центрам, объединении их усилий, недопущении «конкуренции» и выборе оптимального решения.

Лидер ППР оценивал создавшуюся ситуацию как совпадение двух независимых друг от друга инициатив: внутренней (ППР) и внешней (СПП), которые могут друг друга «прекрасно дополнять при выполнении определенных условий», а именно: учредителем правительства должна стать КРН, в Москве может быть создано лишь политическое представительство. Гомулка понимал, что в СССР не могут допустить, чтобы при вступлении советских войск в Польшу «там не было никакой признаваемой им польской государственной власти». Но считал неприемлемым следующий вариант: «если ППР не проявит инициативы в деле создания правительства внутренними силами», «инициативу возьмет СПП, действуя по подсказке или просто по поручению советских властей», тогда вместе с польской армией под командованием Берлинга в страну войдет правительство, предварительно созданное в СССР13. Гомулка принимал в расчет особую чувствительность поляков к вопросу национальной независимости страны от восточного соседа, высокий уровень антисоветских настроений и опасался неизбежной в таких условиях изоляции партии в обществе.

По мере накопления в феврале—марте 1944 г. информации о составе руководства ППР и КРН Москва проявляла все больший интерес к КРН как органу власти, созданному на оккупированной территории. 15 марта 1944 г. заведующий Отделом американских стран НКИД СССР Г.Н. Зарубин вручил советнику посольства США Гамильтону меморандум с информацией о создании КРН. В нем подчеркивалось, что в состав ее «вошли представители влиятельных политических партий и групп, ведущих активную борьбу с немецкими захватчиками»14. Таким образом, Москва представила американскому союзнику потенциального польского партнера, с которым, установив официальный контакт при вступлении Красной Армии на территорию Польши, может быть решена важнейшая для советской стороны проблема — избежать учреждения оккупационного режима в стране.

Есть основания считать, что в это время интерес Сталина к созданию Польского национального комитета отошел на второй план. Затребовав у Василевской его документы, он получил их 25 февраля, но воспользовался лишь месяц спустя. Это произошло после того, как 17 марта (напомним, в этот день Миколайчик передал свою инструкцию в Варшаву) Димитров сообщил Молотову (а значит и Сталину) новость из Варшавы: ЦК ППР направил в Москву делегацию КРН, «которая даст исчерпывающий ответ о ситуации в стране». Делегация состояла из четырех человек: от ЦК ППР — М. Спыхальский; от КРН — ее вице-председатель Э. Осубка-Моравский; от Люблинской воеводской рады народовой — ее председатель К. Сидор; от ЦИК РППС Я.С. Ханеман. Причем Осубка и Спыхальский были лично знакомы с Василевской и Берманом по работе в Польше. Продвижение делегации по тылам вермахта обеспечивали советские партизаны и группы внешней разведки. 29 марта нарком госбезопасности СССР В.Н. Меркулов направил Сталину, Молотову и Берии дополнительные материалы о КРН. В начале апреля был установлен контакт делегации с Москвой15.

13 апреля 1944 г., накануне прибытия делегации КРН в Москву, состоялся пленум Главного правления Союза польских патриотов. Обсуждались итоги его деятельности и программные положения. 15 апреля 1944 г. в Секретариате Сталина зарегистрировали поступление двух новых документов от Василевской — «Декларации Польского Национального Комитета» и обращения «К польскому народу». Сталин ознакомился с ними между 15 и 23 апреля 1944 г., внес свою правку. Что касается декларации ПНК, то в ней была упомянута КРН как верховный орган власти, которому «подчинялись организации поляков за границей, и в первую очередь, Союз Польских Патриотов и созданная им Армия». Важно отметить, что Сталин зачеркнул название «Польский Национальный Комитет», предложив свой вариант — Национальный Комитет Освобождения Польши. В обращении к полякам формулировка была несколько иная: «Национальный Совет Польши, Временный парламент польского народа создал Польский Комитет Национального Освобождения как законный временный орган исполнительной власти для руководства освободительной борьбой народа, для завоевания независимости и восстановления польской государственности». Именно это название закрепилось и вошло в историю послевоенной Польши16.

Таким образом, в середине апреля 1944 г. были подготовлены документы, отражавшие намерения Москвы и польских коммунистов создать в Польше представительную и исполнительную власть в форме КРН и ПКНО. Как вспоминала Василевская, сохранялось «убеждение, что следует повременить с созданием правительства, хотя и временного,... может быть, еще удастся его расширить на основе некоего соглашения с эмигрантским правительством, не собственно с ним, а с отдельными лицами из него...»17.

Есть фактические свидетельства, что накануне приезда в Москву делегации КРН решение о передаче власти в руки польских коммунистов и их немногочисленных союзников не было окончательно принято. Иначе советский лидер, беседуя 17 мая с О. Ланге по широкому кругу вопросов советско-польских отношений и внутренних польских дел, не уделил бы столько внимания проблеме создания власти на освобожденных польских землях. Сталин уверял: в Москве не намереваются устанавливать советскую администрацию в Польше, проводить коллективизацию и советизацию. он демонстрировал свою заинтересованность в участии в новой власти в Польше отдельных «выходцев» из польского правительства и из эмиграции и предлагал собеседнику для размышлений различные варианты решения: «Нужно постараться создать единое правительство из поляков, проживающих в Англии, Америке и России»; «Самым лучшим было бы создание в районе Польши некоторого временного правительства вроде национального Комитета, которое заставило бы Англию и Америку признать себя». Последние слова Сталина Ланге поддержал, сказав, что «именно такова и его идея». Сталин продолжал: «Национальный Комитет нам нужен с чисто военной точки зрения... Должен существовать какой-то польский орган власти. Польскую армию мы тоже не хотим обременять обязанностями гражданского управления. Необходим орган власти, который поговорил бы с польским крестьянством, интеллигенцией, рабочими». Но дал понять, что если до того, как Красная Армия займет Польшу, не будет достигнуто соглашения, административное управление будет передано местным (левым) властям.

В ходе разговора Сталин выдвинул идею возобновления советско-польских переговоров: «мы вовсе не против того, чтобы начать переговоры с лондонским правительством». Это было важным политическим заявлением. Сталин убеждал Ланге «заехать в Лондон» и, строго говоря, стать эмиссаром Москвы: «Ланге может заявить полякам в Лондоне, что он, тов. Сталин, сказал ему, что нужно создать новое польское правительство с включением в него людей из польской эмиграции, находящихся в Америке, России и Англии. Но мы хотим разговаривать с живыми поляками, а не с Черчиллем или с Иденом. Ланге может объяснить им, что мы воевать с ними [польскими политиками] не хотим. Мы на известных условиях хотим с ними договориться...»18. Ланге выполнил просьбу Сталина, но не в Лондоне, а в США5*.

Таким образом, имея в Москве делегацию КРН, которая прибыла 16 мая 1944 г. Сталин не упускал из вида и параллельные переговоры с представителями признанного в мировом сообществе (за исключением СССР) польского правительства. Накануне вступления Красной Армии на польские земли Москва решила еще раз выяснить возможности диалога с «лондонскими» поляками6*. Причем советскую сторону, по-видимому, устроили бы любые, положительные или отрицательные, итоги диалога.

Примечания

*. Делегатурой формировался некий «Архив Антыка»; в картотеке значились, по одним данным, 700 имен членов ППР и ГЛ, по другим — около 1000. В феврале 1944 г. этот архив был изъят при участии советского агента Б. Грынкевича и передан М. Спыхальскому (см.: Pamięć i Sprawiedliwość. 2002. N 1 (12). S. 215).

**. В печати «подпольного государства» раздавались протесты против возможной передачи Кёнигсберга СССР. 16 февраля 1944 г. недовольство высказало и правительство.

***. Как утверждает известный английский ученый, специалист по истории АК Я. Чехановский, «к концу марта советское командование было склонно воспринимать АК как независимого союзника в борьбе с Германией и заключить с генералом Т. Бур-Коморовским военную конвенцию» на условиях сначала полного оперативного подчинения советскому командованию и затем роспуска всех польских подпольных отрядов на территориях, занятых Красной Армией. Было ясно, полагает историк, что «русские хотели видеть солдат АК в бою, а не в своих тылах» (Ciechanowski J. Powstanie Warszawskie. Pułtusk, 2004. S. 243—248).

****. В декабре 1943 г. СССР посетил президент Чехословакии Э. Бенеш. В Москве были весьма удовлетворены переговорами, в том числе о послевоенной коалиционной власти с участием сторонников Бенеша, социал-демократов и коммунистов («формула Бенеша»), а также предложением президента о передаче советской стороне населенной украинцами (русинами) Подкарпатской Руси (см. подробнее: Переговоры Э. Бенеша в Москве / Публ. В.В. Марьиной // Вопросы истории. 2001. № 1).

5*. Ланге при содействии Государственного департамента встречался с Миколайчиком, который находился в США с 5 по 14 июня. Он изложил суждения Сталина и, вероятно, точку зрения КРН, с делегацией которой виделся в Москве. Ланге передал Миколайчику предложение Сталина о прямых переговорах СССР и польского правительства, говорил о возможных вариантах создания нового правительства (Buhler P. Polska droga do wolności. 1939—1995. Warszawa, 1999. S. 65).

6*. Много лет спустя Гомулка писал, что в начале 1944 г. он не исключал возможности соглашения между правительством Миколайчика и советским правительством. «Моей обязанностью как секретаря ЦК ППР было принимать во внимание все возможности. Я не мог исключить, что это правительство [Миколайчика] начнет руководствоваться политическими реалиями того периода, что может решиться на мышление категориями, охватывающими более широкие политические горизонты, что оно может быть не столь ограниченным и попросту с политической точки зрения не столь глупым, каким оно оказалось. Я не имел привычки, не считал правильным определять политику партии на перспективу в расчете на безграничную политическую глупость противника» (Archiwum ruchu robotniczego. T. IV. Warszawa, 1977. S. 248).

1. AK w dokumentach... T. III. S. 231—234.

2. Dokumenty i materiały do historii stosunków polsko-radzieckich. T. VIII. Warszawa, 1974. S. 55—56; ДМИСПО. Т. VIII. М., 1974. С. 59—60.

3. AK w dokumentach... T. III. S. 389, 380; 282—284; 361—371.

4. Там же. С. 226, 391—392.

5. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 4. М., 1999. С. 463.

6. Friszke A. Polska. Losy Państwa i Narodu. 1939—1989. Warszawa, 2003. S. 88—89.

7. АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 136. Л. 10; Duraczyński E. Polska. 1939—1945... S. 345, 348; Ciechanowski J. Powstanie Warszawskie. 1944. Zarys podłoża politycznego i dyplomatycznego. Pułtusk, 2004. S. 235—236.

8. АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 104. Л. 73; Русский архив. 14. 3 (1)... С. 153—154; См. подробнее: Носкова А.Ф. Геополитические планы СССР и трагедия Армии Крайовей // Studia Polonica. К 90-летию И.И. Костюшко. М., 2009.

9. Ciechanowski J. Powstanie Warszawskie... S. 242—243, 245; Русский архив. 14. 3 (2). Красная Армия в странах Центральной и Северной Европы и на Балканах. Док. и мат. М., 2000. С. 403; AK w dokumentach... T. III. S. 426.

10. Яжборовская И.С., Яблоков А.Ю., Парсаданова В.С. Катынский синдром... С. 150; AK w dokumentach. T. III. S. 209; Salmonowicz St. i in. Polskie Państwo... S. 82—84; Ciechanowski J. Powstanie Warszawskie... S. 210—211.

11. АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 136. Л. 18—20; Д. 105. Л. 52; Teczka specjalna J.W. Stalina. Raporty NKWD z Polski. 1944—1946. Warszawa, 1998. S. 25—31; Сталин и Польша. 1943—1944. // Новая и новейшая история. 2008. № 3. С. 129—130; Русский архив. 14. 3 (1)... С. 151.

12. Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941—1945. Т. II. М., 1957. С. 127.

13. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 437. Л. 1; СССР — Польша. Механизмы подчинения... С. 1720; Gomułka W. Pamiętniki... S. 340; Polska Partia Robotnicza. Dokumenty programowe... S. 199.

14. АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 26. Л. 111—112.

15. СССР — Польша. Механизмы подчинения... С. 46; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 435. Л. 46, 55; Wasilewska W. Wspomnienia // Archiwum ruchu robotniczego. T. VII. Warszawa, 1982. S. 405; Salwa-Syzdek E. Uwikłana w dramat historii // Forum Klubowe. 2011. N 3 i 4. S. 130—140.

16. АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 26. Л. 91—105.

17. Коминтерн и Вторая мировая война. Ч. II. После 22 июня 1941 г. М., 1988. С. 444445; ДМИСПО. Т. VIII. С. 80—99; АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 26. Л. 130—138; Wasilewska W. Wspomnienia... S. 409.

18. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 354. Л. 57—63. См. подробнее: Сталин и Польша... // Новая и новейшая история. 2008. № 3.

 
Яндекс.Метрика
© 2018 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты