Библиотека
Исследователям Катынского дела

«Катынская бомба» взорвалась

Близился коренной перелом в ходе войны, когда под Смоленском летом 1942 г. местная полька указала на катынские могилы полякам из организации Тодта, привезенным туда на строительные работы. Первый крест, первая фотография места массового захоронения польских военнопленных в Катынском лесу стали одним из свидетельств обнаружения как следов многих преступлений НКВД, в том числе и в Виннице, Одессе, Харькове, так и одновременно свежих и явных погребений жертв эсэсовских расправ.

Советский простой человек ежедневно слышал по радио, читал в газетах, видел в кинохронике материалы о зверствах гитлеровцев. Польское население жадно выискивало на страницах выходивших иногда тиражами в десятки тысяч экземпляров газет скудную информацию о пленных и депортированных, рассеянных на огромных территориях Советского Союза. Следы многих из них затерялись, а слухи навевали тревогу.

Сталинградская победа, действия союзников в Северной Африке, начавшееся продвижение Красной Армии на запад создавали новую военно-политическую обстановку в мире. В Польше росло национально-освободительное движение, укоренялись идеи единства в борьбе против гитлеровского фашизма, начались переговоры между двумя течениями движения Сопротивления. Оккупационные власти усилили террор для обеспечения «спокойствия» в тылу, провели аресты вдохновителей и участников переговоров. Фюрера беспокоили укрепление антигитлеровской коалиции, угроза открытия новых фронтов, взаимодействие советского и польского народов и их правительств.

В апреле 1943 г. германский министр пропаганды и просвещения Й. Геббельс отметил в дневнике, что после Сталинграда Германия должна на востоке не только вести войну, но и заниматься политикой. К тому времени он обратил внимание на редкостный подарок судьбы, гарантировавший небывалую эффективность пропагандистской акции многопланового использования, — страшное многотысячное захоронение польских пленных в Катынском лесу под Смоленском. Информация о нем позволяла нанести болезненный удар не только по настроениям польского населения в пользу антифашистской коалиции, но и по ее слабому звену — отношениям между советским и польским правительствами. Имея в руках неоспоримые улики злодеяния НКВД, раскрыв перед мировым общественным мнением тщательно маскируемое преступление в отношении военнопленных, рейхсминистр не без основания надеялся, что если и не удастся путем острого советско-польского столкновения расколоть антигитлеровскую коалицию, то, по крайней мере, можно будет рассчитывать на возникновение серьезных трений между ее основными членами — СССР, США и Великобританией. «Катынская карта» явно была козырной, и Геббельс решил не распыляться на несколько захоронений жертв сталинского террора, но сосредоточился на одном объекте1. Он имел немалые основания полагать, что катынский расстрел может навсегда поссорить поляков с русскими, а такую перспективу приветствовал с огромной радостью. Это можно было прогнозировать с установлением масштабности экзекуции: с 29 марта проводилось предварительное раскрытие могил, за вознаграждение собирались показания местного населения о курсировании автотранспорта, о свидетелях, слышавших выстрелы, об очевидцах.

13 апреля германское радио сообщило, что в Катынском лесу обнаружены останки 10 тыс. расстрелянных польских офицеров. Эксгумационная бригада называла и большую цифру — 12 тыс., усиливая давление на общественное мнение. Нацисты ухватились за великолепный шанс организовать сенсационную шумную кампанию с использованием кино, радио и печати, с доставкой на место многочисленных групп свидетелей из Польши, военнопленных из лагерей — польских, английских, французских, американских. Первая польская группа была доставлена еще до объявления по радио, сделанного по личному указанию Гитлера.

В Катынский лес возили жителей Смоленска, журналистов из «нейтральных» стран, рабочих с предприятий Западной Польши. Там побывал бывший польский премьер-министр Л. Козловский.

17 апреля Геббельс записал в своем дневнике: «Катынское дело становится колоссальной политической бомбой, которая в определенных условиях вызовет не одну "взрывную" волну. И мы используем его по всем правилам искусства. Те 10—12 тысяч польских офицеров, которые уже раз заплатили своей жизнью за истинный, может быть, грех — ибо они были поджигателями войны (Геббельс вновь эксплуатировал свою же провокацию 1 сентября 1939 г. — нападение на радиостанцию в Гливицах, использованное как повод развернуть военные действия против Польши. — Авт. ), еще послужат нам для того, чтобы открыть народам Европы глаза на большевизм».

Спускающаяся в направлении русла Днепра поляна, на которой были выложены тысячи трупов в мундирах офицеров польской армии, производила ужасающее впечатление. Отснятые весной и летом фотокадры и сейчас потрясают воображение, не позволяют никому остаться равнодушным. Но мир настолько успел привыкнуть к сообщениям о терроре, зверствах и расправах гитлеровцев, что не сразу поверил сообщению Геббельса о катынском злодеянии как преступлении НКВД. Иностранные корреспонденты в Берлине отказывались давать сообщения в свои газеты до появления публикаций в немецкой прессе. Именно поэтому нацистам было необходимо абсолютное доказательство вины НКВД в содеянном. Они могли позволить себе выдвинуть лозунг «Нам нужна правда!» и добиваться полной гласности, будучи заинтересованными в том, чтобы идентификация была проведена. Материалы ее — списки опознанных — стали систематически печататься в пропагандистских целях в выходивших под немецким контролем изданиях.

Когда представители польской интеллигенции, подполья, организаций опеки, весьма недоверчиво воспринявшие немецкие пояснения как пропаганду, заприметили гильзы и пули германского производства, это не на шутку встревожило рейхсминистра, опасавшегося, что этот факт может поставить под сомнение всю антисоветскую акцию. Между тем находка объяснялась просто: коменданты из НКВД использовали импортное оружие и боеприпасы. Берлинское радио немедленно напомнило о поставках боеприпасов в СССР, Польшу и Прибалтику 1935—1936 гг. Между тем даже Муссолини не спешил запачкать легковерием репутацию Италии: Министерство народной культуры советовало журналистам не затрагивать катынскую тему и не откликаться на новые разоблачения.

Стремясь убедить мир в своей объективности и всемерно распространять утверждение, что «для поляков победа союзников является совершенно бесполезным делом» и «их существование в таком случае бесспорно ставится под сомнение»2, лидеры Третьего рейха через нейтральные страны предложили польскому правительству указать эксперта, который мог бы контролировать работу международной комиссии экспертов. Гиммлер даже предлагал пригласить в Катынь через Испанию Сикорского, обеспечив ему все гарантии безопасности. Однако этому категорически воспротивился Риббентроп, отвергая любые контакты с польским правительством и поставив этот принцип выше интересов пропаганды3. Геббельс и без этого видел огромные пропагандистские возможности катынской трагедии и требовал, чтобы любое комментирование документов и событий, связанных с Катынью, согласовывалось с ним. Он считал, что «дело протекает чрезвычайно счастливо для нас и может при случае повлечь за собой последствия, которые сейчас совершенно нельзя себе представить. Все это дело является не просто делом так называемой пропаганды ужасов, но оно развилось в государственную акцию высокой политики». Поэтому он настаивал: «Мы должны действовать с величайшим постоянством и, как репей, не отставать от противника»4.

Проводимые с немецкой дотошностью эксгумационные работы были обставлены привлечением компетентных комиссий — немецкой во главе с известным специалистом профессором Г. Бутцем из Бреслау (Вроцлава) и международной комиссии представителей институтов судебной медицины и криминалистики. Последняя была составлена из видных ученых двенадцати стран: оккупированных или зависимых от Германии Бельгии, Болгарии, Венгрии, Голландии, Дании, Италии, Румынии, Финляндии, Франции, Чехословакии (из Праги и из Братиславы), Югославии (Хорватии), а также из Швейцарии. Значительную часть работ, в том числе по идентификации, проводила так называемая Техническая комиссия Польского Красного Креста, действия которой контролировали немцы.

Основным результатом эксгумационных работ стала публикация «Официальные материалы о массовых убийствах в Катыни»5, вскоре изданная практически на всех европейских языках и распространенная во всех оккупированных и союзных Германии странах.

Экспертиза первой польской делегации, установившей истину, но не сформулировавшей угодного немцам вывода о том, что палачами жертв Катыни были русские6, в эту публикацию не вошла. Члены международной комиссии, которую советская пропаганда, в свою очередь, пыталась дискредитировать как якобы исполнявшую заказ гитлеровцев, на деле отнюдь не были к этому склонны. Вынужденный подчиниться приказу Лаваля представитель Франции отказывался выезжать в Россию, в Берлине объявил себя только наблюдателем, в Катынском лесу сказался больным и не принял участия в экспертизе. Запрошенного Берлином итальянского представителя Муссолини, боясь подвоха или предвзятости, заменил на профессора Пальмиери из Неаполя. После войны его травили студенты-коммунисты и пресса Итальянской компартии. Профессор Невилль из нейтральной Швейцарии заявил, что не примет никакой оплаты за свои труды или компенсации расходов. После войны ему пришлось оправдываться в исполнении своего профессионального долга, а правительству кантона Женева — поручиться за его объективность и честность. Возбудивший дело против Невилля депутат того же кантона, представитель Партии труда Винсент приводил аргументы о коллаборации этого эксперта, очень похожие на советские. Сам напросился на поездку в Катынь только представитель Хорватии Милославич из Загреба. После 1945 г. под давлением из Москвы отказались от своих подписей под экспертизой Марков из Болгарии и Гайек из Праги. По сообщению В.К. Абаринова, венгерский эксперт профессор Ф. Оршош в 1947 г. явно под прессингом возложил вину за убийство польских офицеров на немцев, хотя именно он доказывал ранее обратное. Во всяком случае, в апреле 1952 г. во Франкфурте на вопрос представителя комиссии Конгресса США по исследованию фактов, доказательств и обстоятельств массового убийства в Катынском лесу (так называемой комиссии Р. Мэддена) Фуда Оршош ответил, что и «сегодня» он подписал бы протокол 1943 г. того же содержания. Однако он просил Фуда, чтобы его фамилия не появлялась в газетах, ибо это «могло бы повлиять на его нынешнюю ситуацию»7.

Международная комиссия экспертов работала с 28 по 30 апреля 1943 г., поставив своей целью выяснение причин смерти, установление даты погребения и идентификацию останков, а условием работы — исключение какого-либо участия немцев. Бутц принял это условие. Не было официальных контактов и с комиссией Польского Красного Креста, прибывшей в Катынь почти одновременно, 29 апреля.

Международная комиссия осмотрела и изучила вынутые из захоронений 982 трупа, провела полное вскрытие девяти по своему выбору. Были допрошены свидетели, что облегчалось свободным владением русским языком двумя ее членами. Комиссия определила все существенные моменты: констатировала, что польские офицеры были убиты тем же способом, что и советские граждане из найденных там же советских могил (в Катынском лесу существует масса захоронений жертв сталинских репрессий). Смерть происходила как правило в результате одиночного выстрела из короткоствольного оружия в затылок пулей калибром менее 8 мм с близкого расстояния, о чем свидетельствовали следы пороха. Руки некоторых жертв были связаны. Имелись следы борьбы, ранений четырехгранным штыком русского типа. Жертвы были как в зимней, так и в летней одежде, уложены методично, штабелями. Только в могиле № 1 на 2500 жертв в верхнем слое был «беспорядок».

Датировка преступления проводилась главным образом с помощью найденных предметов, писем, фрагментов газет и т.п., относившихся ко времени с сентября 1939 г. по март—апрель 1940 г. Последняя установленная комиссией дата — 22 апреля. На основании состояния трупов временем расстрела были признаны март-апрель 1940 г. Особенно внимательно доказательства этого исследовал профессор Оршош, изучая известковые отложения на черепе.

Г. Бутц считал корректнее более общую датировку — «весна 1940 г.». Впоследствии польская комиссия нашла в могиле № 8 фрагмент с датой «6 мая 1940 г.».

Разложение трупов привело к тому, что весь штабель был как бы облит сальной массой — жировоском, что препятствовало, наряду с особенностями почвы, проникновению воды (в могиле № 5 она была). В результате сохранились многие находившиеся в карманах убитых предметы, бумага и т.п. Комиссия констатировала достоверность находок, поскольку тела были «спаяны» друг с другом, так слиплись, что их трудно было отделять друг от друга, что-либо подложить в эту массу было невозможно. Заключение комиссии было сдержанным и вошло в официальную публикацию.

Польская техническая комиссия также пришла к выводу, что трупы ранее не переносились и их не трогали. Данная комиссия была создана после обращения властей генерал-губернаторства в Польский Красный Крест (ПКК) — одну из немногих польских организаций, сохранившихся с довоенного времени. Обнаружение жертв входило в его прямые обязанности. После консультаций с руководством подполья и была создана техническая комиссия из пяти человек во главе с членом Главного правления ПКК К. Скаржиньским. Они руководствовались необходимостью польского контроля за эксгумацией и получения информации из первых рук. Чтобы избежать обвинения в сотрудничестве с гитлеровцами, права и круг задач комиссии были ограничены эксгумацией, опознанием останков и их перезахоронением. Было решено подчеркнуто дистанцироваться от немцев, не садиться с ними за один стол, при фотографировании стоять обособленной группой.

Комиссия работала с 29 апреля по 3 июня 1943 г. Она эксгумировала полностью семь из восьми могил, восьмую — частично, обнаружила большинство вещественных доказательств. Один из ее членов, доктор Е. Водзиновский, проработавший от первого до последнего дня и ставший ее председателем, утверждал, что была обнаружена и девятая могила8. Письма и документы М. Водзиньского и отчет К. Скаржиньского проливают яркий свет на тяжкий, физически и особенно морально-психологически, труд, выпавший на долю комиссии, которой помогали в извлечении трупов около 160 советских военнопленных и нанятых местных жителей.

Польская комиссия опровергла утверждение гитлеровцев, якобы в Катыни было захоронено 12 тыс. жертв: из могил было извлечено 4143 трупа (по другим сведениям — 4241) из 4403, как теперь известно, там погребенных. Опознано из найденных с 29 марта по 3 июня останков 2815, из них 2730 — с полным обоснованием. Опознание велось по сохранившимся удостоверениям личности, разным справкам, в том числе о прививках, знакам различия, сберегательным книжкам, письмам, визиткам, фотографиям, медальонам. Было обнаружено 3184 различных предмета, в том числе имевшие особую ценность 22 дневника (копии 19-ти сохранились). Один из них — дневник майора А. Сольского — доведен до последних минут жизни автора9.

Вещественные доказательства помещались в отдельный конверт с тем же номером, что и на одеваемой на каждый труп бирке. Бдительно следившая за работой поляков немецкая охрана не давала им возможности тщательно изучить на месте добытые материалы. Только в Кракове, куда были доставлены девять больших ящиков с «вещдоками», удалось скопировать дневники и переслать их тексты в июне 1944 г. в Лондон.

Перед наступлением Красной Армии четырнадцать контейнеров с материалами увозили все дальше на запад и довезли до Бреслау, затем почти до Дрездена, где на небольшой железнодорожной станции сожгли, опасаясь захвата ценных улик приближавшимися советскими частями. Однако не все исчезло бесследно. В Кракове сохранились две копии протоколов с описанием вещественных доказательств (так называемый архив доктора Я.З. Робеля и Ст. Соболевского). Были обнаружены и другие следы. Е. Водзиновский увез с собой образцы гильз, патронов, веревок, которыми связывались руки, тканевые препараты органов трупов и фотографии, хотя охрана пыталась их конфисковать. Некоторое количество вещественных доказательств (личные вещи расстрелянных, фотографии и письма, удостоверения и награды) оказались в краковской митрополичьей курии и были в 1952 г. конфискованы службой безопасности (в 90-е гг. эти материалы были переданы краковскому епископу и выставлены в Институте Иоанна Павла II).

Исследованные трупы были перезахоронены в шести новых могилах, отдельно — генералы Б. Бохатеревич и М. Сморавиньский. Работы были прекращены по двум причинам: начиналась жара, и возникла опасность эпидемии, фронт же находился уже в 40—50 километрах. Оставляя нетронутой небольшую могилу, польская техническая комиссия надеялась к тому же, что в недалеком будущем она станет объектом исследования независимой международной комиссии.

Техническая комиссия отказалась указать в протоколах цифру 12.000, несмотря на угрозу физической расправы над Водзиновским. Польские эксперты настаивали на том, что в катынских могилах лежат узники только Козельского лагеря. Теперь данными эксгумаций, документами архивов и расстрельными списками доказано, что это именно так, что именно в Катынском лесу лежит значительная часть цвета польской интеллигенции: двадцать профессоров, триста врачей, по нескольку сотен учителей и инженеров, более ста литераторов и журналистов и многие другие специалисты высокой квалификации, одевшие в годину войны шинели и мундиры.

Это было первое обнаруженное место массового уничтожения военнопленных органами НКВД. Другие их захоронения в то время еще не были открыты, общие масштабы истребления польских пленных определены не были. Командование Армии Крайовой и делегатура правительства в стране, узнавшие о расстрелах в Катынском лесу еще на рубеже 1941—1942 гг., приняли новую информацию без каких-либо сомнений; расценили результаты работы комиссий как достоверные: «Их отчет не позволяет сомневаться в подлинности этого массового убийства». Вместе с тем для них была очевидна политическая подоплека начатой гитлеровцами кампании, и они констатировали, что нацистская пропаганда стремится настроить поляков «против Советов, союзников и польского правительства». Сообщение о катынском злодеянии, отмечало подполье, не должно заставить польское население забыть о терроре гитлеровцев: «Оно одновременно указывает на аналогичные немецкие убийства»10.

Хотя подпольная печать и расширила публикацию разоблачительных статей о преступлении НКВД, определяющий политический акцент был введен «Заявлением» главы делегатуры — представителя правительства в стране. В нем указывалось, что большинство народа считает врагом № 1 гитлеровскую Германию — «врагом самы грозным, самым близким и непосредственным», и именно с ней поляки должны были остаться «в состоянии бескомпромиссной борьбы вплоть до победы»11.

Геббельсу пришлось признать отсутствие столь желаемого антисоветского резонанса катынского преступления в Польше: «Очевидно, что наша пропаганда там провалилась, так как польскому движению сопротивления в конце концов удалось его использовать против нас»12.

Основная политическая и дипломатическая борьба вокруг Катыни разгорелась за пределами Польши.

Поступление в Лондон информации о впечатлениях от посещения катынских могил группы с участием писателя Ф. Гетеля совпало по техническим причинам с выступлением Геббельса по радио, а 14 апреля в официозе «Новый курьер варшавский» началась публикация списка жертв с соответствующими комментариями. Это вызвало полный шок и всеобщее возмущение.

15 апреля Сикорский был у Черчилля. Стремясь ослабить охватившее польского премьера отчаяние и рационализовать восприятие невосполнимой потери друзей и соратников, надежды страны на освобождение, Черчилль внушал ему: «Если их нет в живых, то вы уже не можете вернуть их к жизни; не поддавайтесь на провокацию — немецкая пропаганда пытается посеять рознь между союзниками». Он требовал не провоцировать Москву, признавая, что «большевики могут быть очень жестоки, однако в этом их сила, а она служит делу союзников, уничтожая немецкую силу». Британский премьер утверждал: не в интересах союзников, чтобы поляки заходили в претензиях к Сталину очень далеко. Он обещал поддержку в борьбе за независимость, пересмотр польских границ на востоке и западе с компенсацией за счет Германии13.

Для Сталина Катынское дело стало чрезвычайно неприятной неожиданностью. Коварный замысел сохранить в тайне «ликвидацию» командных кадров польской армии не удался. Позднее разоблачение состоялось, хотя было предпринято все возможное, чтобы не допустить этого.

Уже 15 апреля начали применяться интенсивные меры по созданию мощной дымовой завесы дезинформации. Московское радио, сообщая о страшной находке под Смоленском, перекладывало вину на гитлеровцев. Эта же версия была опубликована в «Известиях» 16 апреля. Советское информбюро назвало выступление Геббельса «гнусной клеветой», «чудовищной выдумкой» и «подлой ложью», формулируя основные положения мифа, который на длинный ряд лет взяла на вооружение сталинская пропаганда. Виновниками расстрела были объявлены немцы, в руки которых летом 1941 г. после отхода советских войск из района Смоленска якобы попали «бывшие польские военнопленные», будто бы занятые на строительных работах. Заявлялось, что теперь именно «гитлеровские сих дел мастера пускаются на самую грубую подделку и подтасовку фактов, распространяя клеветнические вымыслы о каких-то советских зверствах весной 1940 г. и стараясь таким образом отвести от себя ответственность за совершенные гитлеровцами зверские преступления». Апеллируя к чувствам справедливого возмущения советских людей, сообщение сулило, что «гитлеровские убийцы не уйдут от справедливого и неминуемого возмездия за свои кровавые преступления»14. Наряду с версией о мифических лагерях и строительных работах, создавая пелену информационного шума, появилась нелепейшая версия об идентификации катынских могил 1940 г. с археологическими раскопками могильников в районе станции Гнездово, на которую приходили эшелоны с пленными. Эти «утки» немедленно обыграла в свою пользу геббельсовская пропаганда, со знанием дела препарировав их в своих целях.

Представитель советского посольства в Лондоне в соответствии с инструкцией Кремля обратился к бывшему послу, а ныне министру информации профессору С. Коту с настоятельным пожеланием, чтобы польское правительство опубликовало заявление, что катынское злодеяние — дело рук гитлеровцев15. Реакцией на вполне понятный и ожидаемый в Кремле отказ стала яростная кампания советской прессы под лозунгом «Польские сотрудники Гитлера», энергично внедрявшая в сознание советских людей стереотип польско-германского сговора. В качестве одного из главных аргументов использовалось якобы совместное обращение Польши и Германии в Международный комитет Красного Креста (МККК). Это позволяло закамуфлировать идеологический отказ СССР от обращения в эту международную организацию, за которым естественно последовало бы желание установить истину при помощи названной организации.

Собственно, решение обратиться с этой целью в МККК было принято на заседании польского правительства 17 апреля. В его заявлении говорилось, что гитлеровцы ежедневно совершают кровавые расправы над польским населением, «поэтому польское правительство от имени польского народа отказывает Германии в праве черпать аргументы для собственной защиты из преступления, которое они сваливают на других»16. Вместе с тем кабинет Сикорского, вопреки советам Черчилля, поручал своему представителю обратиться в МККК в Швейцарии с просьбой выслать в Катынь комиссию, которая провела бы расследование.

Узнав из сообщения Би-Би-Си об этом намерении польского правительства, гитлеровские власти поторопились опередить поляков и представить в МККК такую же просьбу. Получилось нечто вроде польско-немецкого демарша.

Вручение польской ноты советскому послу А.Е. Богомолову 20 апреля задержалось по техническим причинам на три дня, из-за чего получилось, что Польша сначала вместе с Германией обратилась в МККК, а только затем к СССР. В ноте говорилось: «Польское правительство... совершенно независимо от недавних разоблачений, сделанных Германией, никогда не считало дело пропавших без вести офицеров закрытым. [...] Несмотря на многократные просьбы, польское правительство никогда не получало ни списков пленных, ни разъяснений, где находятся пропавшие офицеры и другие пленные, вывезенные из других лагерей... Общественное мнение в Польше и во всем мире было потрясено, и не без основания, тем, что лишь малозначительные факты были противопоставлены многочисленным и подробным заявлениям Германии в отношении обнаружения тел многих тысяч польских офицеров, казненных недалеко от Смоленска весной 1940 г.». Польское правительство требовало «предоставить подробные и точные данные о судьбе военнопленных и гражданских лиц»17. Перед лицом такой перспективы — раскрытия всей подноготной преступления — Сталин в послании Черчиллю 21 апреля заявил о якобы имевшем место сговоре Гитлера и Сикорского и прекращении последним союзных отношений с СССР, из чего делал вывод о «перерыве отношений с этим правительством»18. Тем самым использовался испытанный прием перекладывания своей вины на другого и делалась попытка обезопасить себя от грозящего разоблачения, воспользовавшись военной конъюнктурой. Польское правительство оказывалось в ловушке.

В тот же день состоялось его заседание.

Красный Крест не взялся за организацию расследования катынского преступления, поскольку по этому вопросу не было согласия всех заинтересованных сторон. Об отказе СССР ему стало известно из конфиденциального разговора с советским представителем в Швейцарии. Статус МККК был таков, что в вопросах, имеющих политическую подоплеку, он не мог начать расследование по собственной инициативе, но самое большое мог участвовать в комиссии по расследованию, если бы все заинтересованные стороны обратились к нему с соответствующей просьбой. В таком случае МККК отбирал — не из своего состава — квалифицированных специалистов которые бы вошли в такую комиссию. Но он не мог выступать в качестве организации, производящей подобное расследование, поскольку такое действие является первой стадией судебного разбирательства, которое не входит в его компетенцию.

Подобных дел в практике МККК было три: итало-абиссинскии конфликт 1936 г., в 1943 г. — катынское злодеяние, а в 1952 г. — применение бактериологического оружия в Корейской воине. В двух последних случаях не было согласия всех сторон, в первом -война закончилась раньше, чем эксперты приступили к расследованию19. Позиция Красного Креста, собственно, и подвигла Гитлера и Геббельса на созыв международной комиссии экспертов-криминалистов.

Английское руководство не находило лучшего выхода, чем склонять генерала Сикорского выполнить предъявленные советским правительством требования. Э. — Р. Иден, подобно Черчиллю, сделал вид что поверил советским декларациям, и заявил в палате общин, что британское правительство не верит немцам. Он рассуждал о цинизме с каким нацистские убийцы используют историю о массовом преступлении в Катыни для того, чтобы нарушить единство союзников. Министр уверял, что правительство его величества делает все возможное, чтобы убедить как поляков, так и русских не позволять этим германским маневрам достичь хотя бы видимости успеха. Оно не может оттолкнуть такого сильного союзника, как СССР.

Аналогично поступил и Госдепартамент США. Президент Ф -Д. Рузвельт также счел, что следует скрыть истину, запретив публиковать разоблачавший документ, «чтобы не подорвать престижа союзного государства во время войны»20. Продолжала занимать осторожную позицию Италия, правительство которой не очень интересовала суть проблемы. Когда ситуация прояснилась, агентство «Стефани» опубликовало коммюнике антисоветской направленности. В дальнейшем итальянское руководство было занято лишь проблемой раскола единства противников.

Союзники усилили давление на польское правительство, стараясь затушевать Катынское дело. После писем Сталина к Черчиллю и Рузвельту с обвинением в «ненормальности» поведения этого правительства и угрозой разрыва отношений с ним, 24 апреля Идеи по поручению премьера просил Сикорского во имя «добра общего дела» и блага польского населения в СССР отозвать обращение в МККК а также сделать заявление, что это всего лишь вымысел гитлеровской пропаганды. Иначе плохо будет самой Польше, которая оказалась в тупике.

Сикорский не принимал это требование и стоял на своем, полагая и доказывая, что в тупике оказалась Россия и если на ее стороне — сила, то на польской — правота. Это не снимало проблемы.

Союзники оберегали свои отношения с Советским Союзом и предпочитали продемонстрировать хорошую мину при плохой игре.

В тот же день, 24 апреля, Черчилль направил Сталину послание, в котором писал: «Мы, конечно, будем энергично противиться какому-либо "расследованию" Международным Красным Крестом или каким-либо другим органом на любой территории, находящейся под властью немцев. Подобное расследование было бы обманом, а его выводы были бы получены путем запугивания»21. Одновременно он защищал польского премьера и настаивал на сохранении советско-польских отношений, призывая отказаться от их разрыва. Однако Сталин уже решил прекратить разыгрывать партию с польским правительством в эмиграции и «дожимал» в этом направлении союзников.

Под натиском Черчилля и Рузвельта Сикорский согласился не форсировать давление на МККК и наложить узду на польскую прессу — при условии, что союзники помогут эвакуировать из СССР отставших от армии Андерса бесспорных польских граждан, членов семей, детей и сирот, а также осуществлять опеку над остающимися. Однако даже подобная уступка не гарантировала от возврата к проблеме разоблачений в дальнейшем: сосуд Пандоры открылся. Поэтому Сталин был неумолим.

В 0 часов 15 минут 26 апреля послу Т. Ромеру была вручена советская нота с датой 25 апреля 1943 г. Она была расширенным вариантом сообщения Совинформбюро и послания Сталина Черчиллю от 21 апреля. Виновником разрыва объявлялось польское правительство, «поведение» которого «нарушает все правила и нормы во взаимоотношениях двух союзных государств». В ноте причиной разрыва называлась развернутая вокруг расстрела польских пленных (в котором советские представители продолжали обвинять Германию) якобы «враждебная СССР клеветническая кампания», в которой усматривался сговор польского правительства с гитлеровским руководством. Побочными факторами разрыва объявлялись «нежелание обратиться за разъяснениями к СССР» (а ведь в Москву уже поступили 42 обращения: меморандумы, записки и ноты относительно пропажи пленных офицеров и депортаций) и запрос в МККК.

Обозначая переход в дальнейшее наступление и углубление разрыва, нота задевала и другой коренной узел противоречий: польское правительство обвинялось в преднамеренном использовании «гитлеровской фальшивки» для «нажима на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов» Украины, Белоруссии и Литвы22.

В. Сикорский на заседании правительства 28 апреля признал, что министр Л. Гросфельд был прав, считая обращение в Красный Крест «большой ошибкой». Он поставил на голосование отредактированный Черчиллем и Иденом текст ответа на советскую ноту, в котором самое острое выражение звучало как оправдание от имени польского народа и правительства, которым «нет надобности защищаться от обвинения в контакте или соглашении с Гитлером». Нота польского правительства заканчивалась требованием сохранения территориального статус-кво (спровоцированным советской нотой), а также защиты польского населения и верности общему делу объединенных наций23. Главы посольств и миссий были проинформированы, что заявление до последней буквы было согласовано с Черчиллем и Иденом и на его основе составлено послание Черчилля Сталину от 30 апреля (в шифровке МИД Польши была указана дата 28 апреля). Послы ставились в известность, что правительство, последовательно отстаивая польские права и позиции, не намерено совершать какие-либо шаги, которые можно было бы интерпретировать как угрозу солидарности союзных держав, а также и впредь согласовывать все действия с британскими союзниками.

Под давлением посла США при польском правительстве Э. Дрексел-Биддля Сикорский был вынужден опубликовать заявление об отзыве польского обращения в МККК. Союзники принимали все меры, чтобы ограничить политический резонанс раскрытия мрачной тайны катынского злодеяния, способного подорвать антигитлеровскую коалицию. Черчилль писал Рузвельту: «Нам нужно выступать сообща, чтобы уладить это разногласие. До сих пор Геббельс делал из него шоу». Посылая Рузвельту польские материалы, он старался уверить президента, что ему наконец удалось убедить поляков «перенести спор с мертвых на живых и с прошлого на будущее»24.

Раскрытое злодеяние в отношении польских пленных не могло не нанести ущерб делу антигитлеровской борьбы, дав в руки нацистов важные козыри и породив трения между союзниками, осложнив взаимоотношения. Черчилль выразил Сталину свое «разочарование» по поводу разрыва отношений с поляками. Он подчеркнул, что «это дело было триумфом Геббельса», и предостерег от каких-либо шагов в сторону создания альтернативных польских властей, как неприемлемых для Запада, — они не будут признаны. Таким образом, он прозорливо предвидел логику дальнейших шагов Сталина. Последний с особым пристрастием контролировал переписку по польскому вопросу (в отношениях с союзниками польский вопрос был вторым по чувствительности после вопроса второго фронта). Западные союзники не стремились к обнародованию истины. После победы под Курском позиции Сталина еще более укрепились, сила и мощь советской армии были нужны союзникам. Американское руководство, как и британское, и даже в большей степени, не было склонно доводить до конца Катынское дело. Сталин ловко использовал это, а конфликт вокруг Катыни лег несмываемым пятном на польское правительство. Сталин предложил Рузвельту такую интерпретацию событий: «Следовательно, здесь нет почвы для соглашения, ибо точка зрения нынешнего Польского правительства, как видно, исключает возможность соглашения»25.

Возникшим в межсоюзнических отношениях «польским вопросом» занимались все конференции глав великих держав, а Сталину пришлось постоянно прилагать немалые усилия, чтобы добиваться решений в пользу осуществления своих замыслов. Он неуклонно продолжал делать задуманное, хотя соблюдал видимость учета пожеланий союзников. В Москве появился Союз польских патриотов, тайно действовало Центральное бюро коммунистов Польши, прокладывались пути реализации концепции Польского национального комитета. Началось формирование еще одной, на этот раз состоящей из «правильно политически мыслящих» и воспитанных в Красной Армии людей, — польской дивизии с неизменным З. Берлингом во главе.

Осенью 1943 г. ситуация осложнилась: Катынь вновь становилась взрывоопасной. 25 сентября был освобожден Смоленск, и Катынь неминуемо должна была привлечь внимание «своих» поляков, которые приняли на веру сталинскую версию истории гибели польских военнопленных. Одной из наступавших частей было приказано соблюдать осторожность при подходе к Катынскому лесу и немедленно взять регион под контроль и «охрану».

Вскоре немецкая авиаразведка засняла земляные работы в прифронтовом Катынском лесу. На кадрах аэрофотосъемки было видно, что уничтожались шесть перезахоронений и создавались два новых. Видимо, их информативное содержимое «стерилизовалось». Предвидя это, Геббельс написал: «...после освобождения Смоленска Советы несомненно будут стремиться... свалить на нас свою вину»26.

Судьбы вольных или невольных свидетелей катынского злодеяния и эксгумации в 1943 г. складывались хотя и по-разному, но как правило с трагическим уклоном. Из членов технической комиссии ПКК трое погибли, не дожив до освобождения, Г. Бутц попал под бомбежку. Спасаясь от преследования НКВД и органов польской государственной безопасности, эмигрировали Ф. Гетель, К. Скаржиньский, Е. Водзиновский и другие, не изменившие показаний русские свидетели расстрелов умерли в Великобритании при невыясненных обстоятельствах. Сотрудники Краковского института судебной медицины и криминалистики, соприкасавшиеся с катынскими документами, были после изгнания из Польши оккупантов арестованы. Поток репрессий не иссяк и позже, стирая память о Катыни нередко вместе с жизнями. Об этом будет речь в следующих главах.

Здесь же нельзя обойти вопрос о судьбе генерала В. Сикорского, сотрудничество с которым Черчилль весьма ценил и считал очень полезным. Он писал Сталину, передавая просьбу польского правительства о переводе в Иран оставшихся военнослужащих и их иждивенцев: «...мы продолжили бы наши отношения с Сикорским, который является самым полезным человеком, которого Вы или мы могли найти для целей нашего общего дела. Я рассчитываю, что такой же будет и американская точка зрения»27. Однако Сталин понимал тесную связь имени Сикорского со значимым для поляков Катынским делом и то, что полностью изъять его из памяти большого социального слоя не удастся. Если продолжать задуманную социалистическую перестройку Польши, то эту память можно продолжить вырубать вместе с этим слоем, одновременно освобождаясь от него естественным путем в ходе ожесточенных боев и искусственным — задержав остатки частей поляков в эмиграции.

Гибель Сикорского в авиакатастрофе во многом остается загадкой до сих пор, хотя она традиционно увязывается с решением судеб Польши и Катынским делом.

Очевидно, что самостоятельное, непокорное польское правительство было Сталину не нужно. Еще 4 мая 1943 г. он жестко заявил Черчиллю, что «нынешнее польское правительство не имеет шансов вернуться в Польшу и стать у власти»28.

Летом Сикорский предпринимал решительные шаги, чтобы преодолеть возникший в армии конфликт, и, посетив Ближний Восток, добился в этом значительных успехов. Возвращаясь из поездки, он намеревался затем лететь в Москву, ибо Польша входила в сферу операций советских войск и он хотел достичь соглашения со сталинским руководством. Более того, он открыто заявил о согласии на переговоры с Польской рабочей партией (ППР) и включение ее в состав правительства. В свою очередь, ППР заявляла о намерении предоставить Сикорскому пост премьер-министра в будущем правительстве Польши. Это создало бы совершенно новую расстановку сил, чем та, которая вырисовывалась по мере реализации сталинских планов. К 5 июля формируемая первая польская дивизия имени Т. Костюшки уже насчитывала почти 14,5 тыс. человек, хотя по-прежнему испытывала самые большие трудности с офицерскими кадрами. Прошел съезд Союза польских патриотов в СССР. Как этот Союз, так и Центральное бюро коммунистов Польши в Москве беспрекословно приняли сталинскую «польскую концепцию», в том числе «официальную версию» катынского преступления и резкую критику правительства Сикорского. Генерал же, по сообщению журналиста К. Прушиньского, 2 июля говорил о необходимости осуществить принципиально важный, конструктивный поворот в советско-польских отношениях, смирившись с изменением восточных границ Польши. Это было очевидным результатом давления союзников.

Именно в этой ситуации, чреватой существенным изменением перспектив в развитии советско-польских отношений, 4 июля самолет, на котором польский премьер возвращался в Лондон, через минуту после взлета с аэродрома в Гибралтаре, не набирая высоты, упал в море. Среди различных версий аварии — диверсии, перемещения незакрепленного багажа и других — одна из расследовавших катастрофу комиссий назвала заклинивание руля высоты. Это представлялось маловероятным. Строились различные догадки. Во время предшествующего расследования неудачного покушения на жизнь Сикорского англо-американская комиссия возложила ответственность на германскую разведку. На этот раз немцы приписывали диверсию англичанам, громко звучали предположения, что его убрали по указке Сталина из-за скандала вокруг Катыни. Сталин же поддерживал контрверсию, отводящую от него подозрения: Черчиллю-де надоела несговорчивость поляков, осложнявшая регулирование отношений в антигитлеровской коалиции в желательном для него направлении. В тот момент просматривалось скорее обратное. К тому же Черчилль зарыдал, услышав о гибели Сикорского. Организация покушения могла быть результатом и конфликтной ситуации в польской армии (которую он только что разрядил) и открытых противоречий в правительстве. Все эти факторы могли сыграть свою роль, и вполне возможно, что так и было. Пока никакие спецслужбы не открывали полностью материалы, относящиеся к катастрофе в Гибралтаре, поэтому точно установить, кто был инициатором, как диверсия была организована, кто был дирижером, а кто исполнителем, не представляется возможным.

Однако все очевиднее становятся как общий международный политический контекст гибели Сикорского, так и ее существенные детали. Установлено, что, кроме пилота, спасся кто-то из пассажиров, успевший пробежать по крылу после приводнения самолета. Не найдены пять человек. Известно, что самолет плохо и нерегулярно охранялся. В тот же день на том же аэродроме приземлялся самолет советского посла И.М. Майского. Аэродром же входил в сферу ведения К. Филби, о котором стало известно, что он тщательно следил за перемещениями польского премьер-министра и передавал в Москву детальные сведения29.

Относительно недавно в связи с продолжением расследования — на этот раз журналистского — было установлено, что английские архивы по-прежнему изымают соответствующую информацию о гибели Сикорского. Но в Великобритании был найден один из бывших польских военнослужащих, который рассказал, что в предсмертной исповеди его коллега, сторонник противника Сикорского генерала К. Соснковского, признался, что он приложил руку к гибели премьера30. Неизвестно, что он конкретно сделал. Теоретически возможно, что во время двухчасовой безнадзорности самолета он включил автопилот и заблокировал рули высоты, не позволив тем самым самолету подняться. Установить подлинную причину катастрофы, возможно, помогут налаживающие сейчас сотрудничество польские и британские архивные службы.

Тело Сикорского было доставлено в Англию и предано земле на кладбище польских летчиков в Ньюарке. Ныне оно покоится в Польше, на королевском Вавеле в Кракове.

В польском правительстве в Лондоне не было другого столь же авторитетного деятеля, какой был бы способен продолжить конструктивную линию генерала Сикорского, смягчить нагромоздившиеся противоречия, ставшие, что сразу подметил де Голль, после гибели символа единства нации острыми и открытыми конфликтами в советско-польских отношениях. На международной арене Сикорский был одним из главных актеров, ценимых за верность принципам парламентской демократии и преданность антигитлеровской коалиции. Выдающийся политик и военный в одном лице, он очень высоко оценивал роль СССР в войне. Гарриман считал Сикорского единственным польским лидером, способным вести переговоры со Сталиным (и полагавшим, что при помощи Черчилля и Рузвельта удастся придти к соглашению с советским вождем даже после Катыни). Сталину же, в чем историки согласны с современниками событий, было бы значительно труднее разыгрывать с ним в своем ключе польскую карту на финише Второй мировой войны и старте послевоенного мира31.

Сталина подстегивала угроза разоблачения всей авантюры со сговором с Гитлером в отношении раздела Польши, с секретными и доверительными протоколами, положенными в основу попытки ликвидировать Польское государство и его армию, тягчайшим наследием чего и стало уничтожение более 22 тыс. узников тюрем и лагерей Козельска, Старобельска и Осташкова, и не только... Это поставило бы Советский Союз в весьма двусмысленное положение пособника и соучастника развертывания Второй мировой войны, виновника актов геноцида, резко понижая его статус в антигитлеровской коалиции. Правда, союзники этого отнюдь не желали.

Резюмируя итоги Катынского дела, У. Черчилль вполне откровенно написал в мемуарах: «Заинтересованные правительства-победители решили, что этот вопрос должен быть обойден, и катынское преступление никогда не было тщательно изучено»32. Это помогло Сталину создать видимость официального расследования захоронений в Катынском лесу на основании подготовленных НКВД материалов в присутствии авторитетных общественных деятелей, введенных в «Специальную комиссию по расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров». Ей было не рекомендовано искать следы прошлой эксгумации и полемизировать с ее результатами. Комиссия исследовала всего 925 уже извлеченных из захоронения трупов, заявила о некомпетентности предшественников, опросила около 60 подготовленных свидетелей, якобы обнаружила несколько документов, опровергавших вывод о вине НКВД в расстреле польских военнопленных, а количество жертв завысила.

Собственно, уже освобождение Смоленска 25 августа 1943 г. было для советского руководства сигналом для срочного принятия мер по сокрытию любых доказательств факта убийства польских военнопленных в Катынском лесу, по заметанию следов действий НКВД и в Катыни, и в других местах массовых расстрелов поляков, по организации масштабной фальсификации обстоятельств преступления, подтасовывания вещественных доказательств и придания правдоподобия представленной мировому общественному мнению в апреле 1943 г. версии расстрела польских пленных немцами.

«Органами» была принята целая серия мер, чтобы немедленно уничтожить в Катынском лесу любые свидетельства акций НКВД, которые продолжали будоражить польское общественное мнение и неминуемо стали бы объектом внимания нового польского руководства. Место захоронения не только было вновь изолировано, но скоро стало фронтом интенсивных земляных работ с участием зачисленных в органы по комсомольскому призыву молодежных активистов. Хранящиеся в американском архивохранилище трофейные материалы аэрофотосъемки, проводимой облетавшими прифронтовую полосу немецкими самолетами, достаточно четко свидетельствуют о вскрытии могил и перенесении захоронений по другую сторону дороги и т.д.

В последние месяцы 1943 г. и первую декаду 1944 г. информации об этом практически не просачивалось, хотя некоторые операции за пределами Козьих гор не оказались не замеченными. Так, например, дежурившая в Институте судебной медицины в январе 1944 г. Г.И. Ильина (урожденная Малянтович) рассказала А. Антонову-Овсеенко, как из прибывших колонной крытых грузовиков в Институт заносили странные, отнюдь не напоминавшие гробы, квадратные, треугольные и ромбовидные ящики. Однако в них оказались тела расстрелянных польских военных. Через день, после тайных манипуляций с ними, машины со зловещим грузом отправились дальше33.

Не были ли эти трупы из числа тех, которые к моменту прибытия членов комиссии Бурденко уже лежали по краям могил, а во время приезда иностранных журналистов привлекли их внимание, в частности, тем, что были одеты в солдатскую форму (в материалах предыдущей эксгумации отмечалось, что солдат среди расстрелянных было очень мало), а также хорошей сохранностью обуви, что исключало версию о якобы использовании военнопленных немцами на тяжелых дорожно-строительных работах? Кстати, само предъявление членам комиссии раскрытых, ранее подготовленных могил противоречило элементарным нормам проведения эксгумации. Нельзя не обратить внимание и на то, что проводить широкие земляные работы в морозном январе 1943 г. было практически невозможно.

26 января в «Известиях» внезапно появилась публикация с информацией о работе и общих выводах Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров34. Через некоторое время в виде брошюры было опубликовано обширное сообщение этой комиссии35, которое было призвано придать делу вид законного и объективного расследования, нейтрализовать обвинение в адрес НКВД.

В «Известиях» отсутствовали данные о времени создания и работы этой комиссии, выводы соотносились с материалами, «находившимися в ее распоряжении». Сообщение же утверждало, якобы Н. Бурденко, его сотрудники и судебно-медицинские эксперты провели предварительное расследование в Катынском лесу сразу после освобождения Смоленска. Была создана легенда о расстреле польских военнопленных гитлеровцами в 1941 г., которую позже заведующий международным отделом ЦК КПСС В.М. Фалин в записке в Политбюро от 6 марта 1989 г. назвал «нашей официальной версией»36

«С неопровержимой ясностью» в сообщении утверждалось, будто бы польские военнопленные до прихода немцев находились в трех лагерях западнее Смоленска, использовались на дорожно-строительных работах и были расстреляны осенью 1941 г. «по директиве германского верховного командования» «штабом 537 строительного батальона», во главе которого якобы стоял «обер-лейтенант Арнес». Утверждалось, что немецкие власти в провокационных целях старались приписать свои злодеяния органам советской власти, выбивая ложные показания из свидетелей или уничтожая их, запугивая население. Видимо, с целью создания правдоподобной версии появления в месте эксгумации более «свежих», относящихся к периоду после 1940 г. солдатских трупов, а также впечатления о больших масштабах захоронения в «общие выводы» был вписан пункт, гласивший, что немецкие оккупационные власти весной 1943 г. свозили и вкладывали в могилы трупы военнопленных из других мест с расчетом «скрыть следы своих собственных злодеяний и увеличить число жертв большевистских зверств» в Катынском лесу37.

За подписью членов комиссии сообщалось, что судебно-медицинская экспертиза «с несомненностью» установила время расстрела, который якобы имел место осенью 1941 г. (в сообщении и во время Нюрнбергского процесса по этому поводу возникли, а точнее, обнаружились разночтения). Способ расстрела методом выстрела в затылок был приписан исключительно гитлеровцам. Утверждалось, что якобы свидетельские показания и данные судебно-медицинской экспертизы полностью подтверждались вещественными доказательствами и документами, извлеченными из катынских могил. Однако результаты работы комиссии вскоре, в Нюрнберге, были поставлены под сомнение, не выдержав первой же проверки.

На деле отнюдь не в сентябре 1943 г., а 12 января 1944 г. постановлением Чрезвычайной государственной комиссии под руководством ее члена Н.Н. Бурденко была создана «Специальная комиссия по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров». Для престижности в нее были введены известный писатель академик А.Н. Толстой, митрополит Киевский и Галицкий Николай, председатель Всеславянского комитета генерал-лейтенант А. Гундоров, председатель Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца С.А. Колесников, нарком просвещения РСФСР академик В.П. Потемкин и др. Таким образом, комиссия не имела достаточной квалификации для проведения следственных действий и вынесения правового вердикта. 13 января, на первом заседании, с информационным, а на деле инструктивным докладом выступил замнаркома внутренних дел С.Н. Круглое. В частности, он не только назвал свидетелей, но и изложил содержание их «показаний». Задавая тональность работе комиссии, Круг-лов утверждал, что все собранные в ходе предварительного следствия материалы «с неопровержимой ясностью» подтверждают (якобы таково мнение Чрезвычайной государственной комиссии), что Катынское дело — «одно из многочисленных зверств, совершенных немцами в Смоленске», что польские военнопленные расстреляны немцами и «это безусловно так». Эта директива предопределила результаты работы комиссии, характер и содержание ее итоговых документов. Все было организовано так, чтобы действия комиссии остались формальными, поверхностными, сохраняя лишь правдоподобие обстоятельного расследования. На это явно нацеливало однозначное указание Круглова: «...четыре дня, примерно, хватит комиссии для того, чтобы в Смоленске заслушать достаточное число свидетелей, изучить собранные материалы, несколько раз побывать на могиле, посмотреть трупы, заслушать предварительный итог судебно-медицинских экспертов»38.

16 января Бурденко со товарищи в сопровождении съемочной группы вслед за медиками выехали в Смоленск. По прибытии на место 18-го комиссия заседала, на этот раз не только с участием Круглова, но и наркома госбезопасности В.Н. Меркулова, которые «докладывали» об уже проведенных мероприятиях. Они оба подписали в тот день совершенно секретную справку «о предварительном расследовании так называемого "Катынского дела"» (а затем поставили свои подписи под «Дополнением» к ней). На эту справку и опирались в работе с пребывающими в полном неведении членами комиссии, которым предстояло лишь проштамповать уже отработанную версию событий. Однако они собирались «получить подробную карту окрестностей Катынского леса для нанесения на ней могил, дачи, пионерлагеря, места работ польских офицеров, их лагерей и т.д.» Толстой считал главным найти подтверждение того, что поляки были живы еще в 1941 г. Академик Потемкин был настроен вскрывать могилы до последнего трупа. Члены комиссии отдавали себе отчет а том, что надо определить количество жертв39. Но все это не входило в планы организаторов, так как поставило бы под сомнение предлагаемую версию использования военнопленных на дорожных работах до прихода немцев (или дольше) и их размещения в трех лагерях «особого назначения» (ОН), которая снимала вину с органов НКВД. Члены комиссии намеревались продолжать и опознания жертв. Естественно, НКВД списками расстрелянных располагал, а обнародование новых данных подтвердило бы, что в Катынском лесу захоронены лишь узники Козельского лагеря. Интерес был в том, чтобы «увеличить» число жертв в этом месте, отведя подозрение в наличии других захоронений пленных (тем более, что в Осташкове немцев вообще не было). Поэтому находившиеся на трупах жетоны с номерами — результат предыдущей идентификации во время эксгумации весной 1943 г. — были полностью проигнорированы. Бурденко получил располагающую к этому директиву от Н.М. Шверника: «Николай Нилович! Посылаю Вам для ознакомления документ Германская фальшивка о "Катынских убийствах" (так в тексте. — Авт.). При составлении акта полемизировать по поводу этого документа не надо»40.

Но в то же время предложенная логика расследования явно диктовалась стремлением опровергать положения «Официального материала». Бурденко посчитал наиболее важным заняться исследованием способа убийства, распиливанием черепов и вскрытием внутренних полостей трупов, составлением коллекции черепов, которая затем была упакована в четыре фанерных ящика и отправлена в его институт. Способ расстрела изображался как чисто немецкий. Но, собственно, выстрел в упор, в затылок, таковым никогда не был.

Если в «Официальном материале» говорилось, что руки жертв связаны таким же образом, как у советских граждан, ранее похороненных в Катынском лесу, то в ответ утверждалось, что веревки были немецкие. Были проигнорированы травмы, нанесенные советским четырехгранным штыком. Особый упор был сделан на калибр пуль — на использование немецкого огнестрельного оружия. А между тем, как известно, оно закупалось у немцев и использовалось в СССР.

Если в 1943 г. эксгумация велась 67 дней, то на этот раз строго соблюдалась установка на ускорение работ. Увеличилось число экспертов, был повышен темп за счет дополнительного привлечения фронтовых хирургов, чтобы довести количество осмотренных трупов до возможного максимума. Согласно акту, работы велись с 16 по 23 января. Была зафиксирована цифра вскрытий — 925, а после отъезда комиссии доведена до 1.380. Оснований для подтверждения нахождения в могилах 11 тыс. человек не было. Новые могилы не вскрывались. Была дана лишь общая локализация участка захоронения. Уже 20 января Н.Н. Бурденко предложил систематизировать свидетельские показания, обработать вещественные доказательства и обобщить материал. Большинство свидетелей (а их «допрашивали», то есть заслушивали, коллективно) давали косвенные показания, ссылались на слухи. Убедительного подтверждения пребывания поляков в этой местности после прихода немцев не получалось. Тем не менее для обеспечения необходимого международного резонанса решено было посчитать, что комиссия сделала свое дело.

Между Бурденко и Меркуловым произошел накануне пресс-конференции весьма знаменательный обмен записками. Бурденко советовался, кто из членов комиссии способен давать «наиболее удовлетворительные ответы» на вопросы западных корреспондентов, «на которые ввиду незаконченности работ трудно отвечать». Сам он полагал, что наиболее подходящей кандидатурой был бы председатель Исполкома Совета обществ Красного Креста и Красного Полумесяца Колесников, как человек, который «имеет опыт в сдержанной информации корреспондентов».

Меркулов включил Колесникова в число тех, кому это было поручено в первую очередь, но в разговоре с Колесниковым уловить какие-то нотки сомнения. Это повлекло за собой дополнительный обмен письмами между Бурденко и Меркуловым, касающимися настроений членов комиссии и их готовности поддержать предложенные выводы. Бурденко успокаивал Меркулова, что «сверхопасения» Колесникова касались недостаточной убедительности улик (некоего документа от мая—июня 1940 г.) для «будущего международного трибунала». Нужны были документы с более поздней датой — «таковые, к счастью, и нашлись. Ни у одного из членов комиссии не получилось ложного впечатления»41.

Уже из этого небольшого эпизода вполне очевидно, насколько хорошо Бурденко ориентировался в характере данного ему поручения и как старался играть вместе с Колесниковым (который потом не избежал ГУЛАГа) по предложенным руководством силовых структур нотам, отрабатывая «официальную версию», которая освобождала бы советские органы от выдвинутого против них в 1943 г. обвинения. Для этого была осуществлена подмена якобы «недостаточно убедительных», по причине их датирования периодом до начала Отечественной войны, документов, обнаруженных как при предыдущей, немецко-польской, 1943 г., так и при теперешней, 1944 г., эксгумациях. Неубедительными они являлись для доказательства вины немцев на «будущем международном трибунале», замысел которого уже вынашивался. Осуществление подлога «к счастью» не было замечено другими членами комиссии: проведенная фальсификация не произвела «ложного впечатления».

В результате коронным аргументом датировки расстрела стали девять документов, якобы найденных на шести трупах и относившихся к периоду от 12 ноября 1940 г. до 20 июня 1941 г. Им придавалось особое значение, поэтому их подробное описание составило отдельную главу сообщения Специальной комиссии.

Это были два запроса из Польши (письмо С. Зигонь от 12 сентября 1940 г. и почтовая открытка из Тарнополя с датой 12.11.1940 г., что было прочтено как 12 ноября 1940 г.), пять квитанций о приемке золотых часов и денег, на которых можно было найти даты 1941 года, бумажная иконка с пометой «апрель 1941 г.» и неотправленная почтовая открытка Станислава Кучинского от 20 июня 1941 г. Криминалистической экспертизе эти документы не подвергались и нигде обнародованы или предъявлены не были.

На место эксгумации были приглашены иностранные корреспонденты, в присутствии которых были вскрыты три трупа.

Академик Потемкин 22 января на пресс-конференции повторил изначально сформулированную версию, подводя к выводу: «Можно считать установленным, что осенью — в августе—сентябре 1941 г. немцами на "Козьих горах" были расстреляны польские военнопленные», при этом из всех трех лагерей; немцы же изощренно сфальсифицировали доказательства. Но простейшие вопросы корреспондентов ставили Потемкина в тупик, он демонстрировал полную беспомощность. Оказалось невозможным получить ответы на целый ряд вопросов: сколько было военнопленных в Смоленской области, где они располагались, где работали, почему одежда (зимняя) не соответствует сезону, о чем свидетельствуют прикрепленные к останкам жетончики и т.д., почему эксгумация не проводилась сразу после освобождения (когда еще не было трескучих морозов), почему поляки якобы оставались на дорожных работах после прихода немцев.

Комическое впечатление производил ответ на вопрос, почему поляки не разбежались после прихода немцев. Потемкин утверждал, что «они как работали, так и остались работать по инерции». А. Толстой несколько корректировал: «...часть поляков разбежалась из лагерей, а наиболее инертная часть их не хотела бежать и осталась. Что же им было делать? Они продолжали работать»42.

После отъезда корреспондентов работа была свернута. Чтобы усилить свои выводы, комиссия допросила «майора Ветошникова», якобы начальника лагеря ОН-1, чтобы дать какие-то сведения о «локализации лагерей западнее Смоленска». После вопросов и сомнений корреспондентов В.И. Прозоровский внес в акт поправку датировки на «между сентябрем—декабрем». В показаниях свидетелей остались прежние «август» и «сентябрь».

После редактирования выводов комиссии наркомом госбезопасности В.Н. Меркуловым появилась небольшая брошюра в 55 страниц, 3,5 печатных листа — «Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров», а в печати была опубликована краткая информация43, о чем уже говорилось выше. Упомянутые в «Сообщении...» документы, как и взятые на исследование анализы никто никогда не увидел. Но оно было распубликовано, распространялось за пределами СССР, в том числе на польском языке. Вместе с лживым «документальным» фильмом из зимнего Катынского леса «Сообщение...» стало основой пропаганды «советской официальной версии», заложенной в несущую конструкцию отстраиваемых Сталиным советско-польских отношений. Затем сведения о катынском злодеянии даже в этой версии были в СССР засекречены на целые полвека.

Примечания

1. Бабий Яр под Катынью? // Военно-исторический журнал. 1990. № 12. С. 35.

2. Там же. С. 3, 34.

3. Madajczyk Cz. Dramat Katyński. W-wa, 1989. S. 144.

4. Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 34.

5. Amtliches Material zum Massenmord von Katyn. Berlin. 1943.

6. Goetel F. Czasy wojny. London. 1955. S. 122—139.

7. Абаринов В. Катынский лабиринт. М., 1990. С. 121—122; Biuletyn Katyński. Kraków. № 1/33. S. 37.

8. Zbrodnia Katyńska. Z prac polskiej części wspólnej komisji partyjnych historyków Polski i ZSRR. W-wa, 1990. S. 100.

9. Pamiętniki znalezione w Katyniu. Paryż. 1990; Amtliches Material. S.W.

10. Archiwum Akt Nowych (AAN). Dz. 6.203/1 Д. 10. Armia Krajowa w dokumentach. Przez walkę do zwycięstwa. 20.V.1943. Biuletyn Informacyjny. Kwiecień—maj 1943.

11. Przez walkę do zwycięstwa. 10.V.1943.

12. Bramsted E. Goebbels and Nacional Socialist Propaganda 1925—1945. Michigan. 1965. P. 330.

13. Записи бесед Черчилля и Идена с Сикорским, Рачкевичем и Рачиньским см.: Documents on Polish-Soviet relations. V. 2. London, 1968.

14. Документы и материалы. С. 354.

15. Zawodny J. — K. Katyn. Lublin—Paryż, 1989. S. 36, 38. Pyzel M. Pierwszy świadek zbrodni w Katyniu // Dziennik Polski. 21.06.1991.

16. Sprawa polska. S. 342.

17. Цит по: Лебедева Н.С. Катынь — преступление против человечества. М., 1993. С. 297-298.

18. Переписка. С. 119-120.

19. См.: Действия Международного Красного Креста в случае нарушений международного гуманитарного права. МККК. 1994.

20. ГВП. Д. 159. Т. 11. Л. 367; Arcana. 1999. № 28(4). S. 64, 65, 71, 77.

21. Документы и материалы. С. 355—357; Zawodny J. — K. Op. cit. S. 36, 38.

22. Документы и материалы. С. 357.

23. Duraczyński E. Rząd polski na uchodźstwie 1939-1945. W-wa, 1993. S. 233-227.

24. Секретная переписка Рузвельта и Черчилля в период войны. М., 1995. С. 378.

25. Переписка. С. 123-124.

26. Цит. по: Bramsted E. Op. cit. P. 454.

27. Переписка. С. 123-124.

28. Там же. С. 126-127.

29. См.: Гришин Я.Я. Гибралтарская трагедия. Казань, 1998; Brown А.С. Philby H.St. John Philby. Kim Philby. Szpiegowska afera stulecia. W-wa. 1997. S. 618-619.

30. Nowak-Jeziorański J. Katastrofa w Gibrałtarze: Bielszy odcień bieli // Polityka. № 17. 25.04.1998. S. 67, 68, 70.

31. Ciechanowski J. Polityk przy szabli // Polityka. 1993. № 27. S. 24.

32. Цит по: Катынская драма. С. 70.

33. Антонов-Овсеенко А. Путь наверх // Берия: конец карьеры. М., 1991. С. 120.

34. Известия. 26 января 1944 г.; Документы и материалы. Т. VII. С. 354.

35. Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров. М., 1944.

36. Центр хранения современной документации (далее — ЦХСД). Ф. 89. Оп. 14. Док. 1—20. Л. 41; Катынское дело: Можно ли ставить точку? // Военные архивы России. 1 вып. М., 1993. С. 152.

37. Известия. 26 января 1944 г.

38. ГВП. Д. 159. Т. 3/55. Л. 104-105, 110.

39. Там же. Л. 57, 61, 105, 109, 322.

40. Там же. Л. 1.

41. Там же. Л. 254-259.

42. Там же. Л. 283.

43. Публикацию выводов комиссии см. в: Документы и материалы. С. 354—355.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2024 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты